Папа, милый папа, как же я была рада наконец-то увидеть тебя. Стыдно признать, но за годы, проведённые в Москве, по пальцам одной руки можно пересчитать те разы, когда я навещала вас с мамой. Казалось бы, что сложного: сесть утром на самолёт или «Сапсан», а вечером приехать обратно. Увы! Я всегда была плохой дочерью.
Впрочем, если мама по первости на меня обижалась, то уж ты-то понимал как никто другой. Ты знал, что работа занимает главное место в моей жизни — как раньше занимала и в твоей. Поэтому так непривычно было осознавать во время нашей встречи, что ты уже год как на пенсии.
За праздничным столом, накрытым по случаю моего перевода обратно в Петербург, говорили больше мы с мамой. Ты лишь изредка вставлял свои комментарии или что-нибудь уточнял, а в ответ кивал головой и неловко улыбался, поглаживая коротко стриженную белоснежную бороду.
После заключительного блюда — мамин жульен, как всегда, был великолепен! — я на минутку отлучилась в туалет, а когда вышла, ты ждал меня в коридоре, держа моё пальто в руках. Ты приблизился, и я ощутила сильный запах коньяка (сколько ты тогда выпил за обедом — две рюмки? три?). Понизив голос, ты сказал, что хотел бы немного пройтись, и предложил составить тебе компанию. Я удивилась, но ты заговорщицким тоном сообщил, что у тебя есть ко мне разговор. «Таня, мы за пирожными!» — крикнул ты маме, перед тем как мы вышли из квартиры, и нарочито громко хлопнул дверью.
Мы не спеша брели по улице. День клонился к вечеру, солнце постепенно таяло в сумерках. Ты расспрашивал меня о нынешней Москве, снова вспоминал, как в бытность аспирантом стажировался в одном из столичных ведомств, и осторожно радовался тому, что я всё-таки вернулась в Питер. Я поддакивала в ответ, а сама не могла дождаться, когда ты перейдёшь к сути. Наконец я не выдержала:
— О чём ты хотел поговорить?
— Ах да, — спохватился ты. — Вот мы и пришли. Помнишь? — Ты указал на массивное здание телефонной станции на противоположной стороне улицы. Мы остановились аккурат напротив него. Возвышаясь бетонным монолитом, оно походило на футуристическую крепость из хрестоматийного романа-антиутопии.
Я с облегчением выдохнула.
— Ну и напугал ты меня! Я уж было подумала, у мамы что-то серьёзное со здоровьем или у тебя!
— А? Нет-нет, что ты. С этим всё в порядке.
— Ну конечно помню, — ответила я на твой вопрос.
Ты устроился на эту АТС инженером в середине девяностых, и в детстве я частенько забегала к тебе после школы. Делала здесь домашку, а в перерывах бродила меж стоек с оборудованием под мерный гул коммутаторов и мерцание цветных лампочек. «Смена растёт!» — шутили твои коллеги.
— Скучаешь? — поинтересовалась я.
Ты разве что отмахнулся в ответ. Я помню, как ты ворчал, когда сверху спустили решение о закрытии станции: «Вот же оптимизаторы хреновы». Но мы оба знали, что старые АТС ликвидировались по всей стране: оборудование шло на свалку, а помещения выставлялись на продажу под офисные центры.
— Дело не в этом, — сказал ты. — Тебе нужно кое о чём узнать.
Ты отвёл меня в сквер неподалёку, в центре которого располагалась небольшая детская площадка. Мы сели на скамейку, с которой открывался вид на АТС. Вокруг игрового комплекса как заведённый носился мальчишка лет пяти; за ним приглядывала женщина — то ли мама, то ли няня, — сидевшая через одну скамью от нас. Прежде чем заговорить, ты внимательно изучил их взглядом и только потом начал свой рассказ.
С твоих слов, в один из морозных зимних дней далёкого 1997 года станцию посетила группа из пяти человек. В неё входили трое молодых военных, застенчивый учёный средних лет и тихий человек в штатском с холодными серыми глазами.
Начальник станции Бурханов вызвал тебя и двух твоих коллег — дядю Толю и дядю Славу. Я хорошо помнила их обоих: образцовые инженеры-связисты советской закалки, вопреки всему сохранившие верность профессии на изломе эпох.
Когда вы зашли в кабинет, гости уже были там. Военные тут же вышли и встали за дверью, а начальник объявил, что к вам приехала делегация из некоего НИИ при Минобороны. Название института Бурханов не уточнил, однако вы и сами догадались, что речь идёт об учреждении закрытого типа. Он представил вас друг другу: учёный оказался старшим научным сотрудником Ковровым Юрием Юрьевичем, а человек в штатском — Игорем Николаевичем. Без фамилии и без должности.
Игорь Николаевич подождал, пока вы займёте свои места за длинным столом посреди кабинета, затем собрал с вас подписки о неразглашении и провёл вводный инструктаж по допуску к государственной тайне. Завершив его мягкой улыбкой, от которой тебе почему-то стало не по себе, он передал слово Коврову, а сам сел у стены, позади вас. Учёный выкатил из тёмного угла передвижной столик, на котором стояло компактное устройство, по виду напоминавшее измеритель амплитудно-частотных характеристик, и, переминаясь с ноги на ногу, огласил его название: ГСВЧ НАПК-87.
Здесь я вклинилась в твой рассказ:
— Генератор сигналов высокочастотный…
— …Нормализатор активности префронтальной коры, — продолжил ты. — Что означают цифры, точно сказать не могу, нам не сообщили. Вероятно, год создания первого опытного образца, а может порядковый номер модели, которую тогда привезли. Но ты не перебивай, слушай дальше.
Ковров сообщил вам, что данный аппарат был разработан в целях «уменьшения числа случаев девиантного поведения через воздействие анксиолитического характера на человеческое сознание». Проще говоря, предполагалось, что он способен стабилизировать психику облучаемого, специфическим образом угнетая её активность.
Заметив ваши напряжённые взгляды, Ковров поспешил заверить, что излучатель прошёл длительные лабораторные испытания как на животных, так и на нескольких группах добровольцев, и ни в том, ни в другом случае не было выявлено никаких побочных эффектов. После этого он вкратце объяснил, как именно функционирует аппарат.
Услышанное ты счёл, мягко говоря, весьма оригинальным — с точки зрения фундаментальной физики принципы, лежащие в основе этого устройства, противоречили один другому. Да и вообще всё это походило на розыгрыш. Казалось, с минуты на минуту в кабинет ворвётся съёмочная группа во главе с каким-нибудь Валдисом Пельшем, который вручит вам цветы, а затем примется жать руки, поздравляя с тем, что вы «попали в телевизор». Но гнетущее присутствие человека в штатском, молчаливо сидящего за вашими спинами, ясно давало понять: дело серьёзное.
В завершение Ковров сообщил, что круг ваших обязанностей предельно прост: следить за тем, чтобы аппарат работал без сбоев, и собирать статистику. Он кивнул в сторону коллеги: «За отчётом в первых числах месяца будет заезжать Игорь Николаевич», — и анонсировал однодневный инструктаж.
— Тянуть не будем, проведём завтра же, — подытожил он и, чуть замявшись, поправил съехавшие на переносицу очки.
В кабинете повисла тишина. Дядя Толя робко поднял руку:
— А… А почему, собственно, мы? Почему приняли решение разместиться у нас на станции?
Человек в штатском беззвучно поднялся со стула, обошёл вас и встал рядом с Ковровым, оттеснив того на задний план:
— Во-первых, генератор весьма энергоёмкий, а на вашей АТС имеются недоиспользованные мощности. Во-вторых, времена сейчас для отечественной науки, как вы знаете, непростые. Свободных рук, к которым прилагались бы светлые головы, отчаянно не хватает. Да и техника ценная — абы кому не доверишь. Но вы не переживайте, много времени новые обязанности у вас не займут. Ну и, само собой, за них институт доплатит.
Он озвучил сумму. Нельзя сказать, что речь шла о каких-то безумных деньгах, однако прибавка выходила солидная.
— Что ж, полагаю, вопросов больше нет. Благодарю за сотрудничество, — вновь мягко улыбнулся он и вышел из кабинета.
— Встречаемся завтра в этом же кабинете. В десять ноль-ноль. До свидания, коллеги, — скороговоркой выпалил покрасневший Ковров и проследовал за Игорем Николаевичем.
Вы ещё какое-то время продолжали молча сидеть за столом, пытаясь осмыслить происходящее. Тишину прервал тугой скрип — Бурханов с озадаченным выражением лица медленно поднялся с кресла.
Дядя Толя, очнувшись, повернулся к нему:
— Эмиль Хаитович, что это было?
Тот в ответ лишь развёл руками.
— Партия сказала: «Надо» — комсомол ответил: «Есть». Да и хрен с ними! За свой счёт пусть чудят, как хотят, — проворчал он, направляясь к двери. Перед тем как выйти, он обернулся и, понизив голос, добавил: — Но убедительно вас прошу: за пределами станции об этом ни слова! Я поболе вашего подписал — в случае чего с меня первого спрос будет.
Аппарат установили в небольшом хозяйственном помещении на пятом этаже. Попасть туда можно было только через архивную, которая запиралась на ключ, поэтому неудивительно, что, шатаясь по станции после уроков, я так ни разу и не забрела в комнату, где он находился.
С твоих слов, она была обставлена предельно минималистично: у стены — небольшой продолговатый стол, на нём — генератор и лежащий рядом журнал учёта показаний. От генератора тянулись провода: в одну сторону два силовых кабеля, подключённых к распределительному щиту, в другую — один коаксильный. Он соединял генератор с усилителем в углу, к которому аналогичным образом была подключена антенна на крыше. Не считая пары здоровенных огнетушителей, висящих на стене, больше в комнате ничего не было.
Инструктаж занял всего пару часов. Ваши обязанности сводились к тому, чтобы дважды в сутки фиксировать дюжину показателей, выводящихся на крохотном монохромном дисплее, занося их в журнал, а также следить за тем, чтобы генератор работал без сбоев. Об оных требовалось немедленно сообщать Коврову, связываясь с ним через Бурханова. На этом, собственно, всё.
Завершив первую часть своего рассказа, ты замолчал, будто хотел дать мне время, чтобы «переварить» услышанное. Надо признать, это действительно походило на одну из тех историй, что публикуют в дешёвых журналах для любителей тайн и конспирологии.
Ты отвернулся, устремив взгляд в сторону телефонной станции. В опустившейся темноте её очертания приняли неприкрыто зловещий вид.
Я поёжилась и подняла ворот пальто.
— А что… что происходило дальше?
— Дальше? — переспросил ты, повернувшись ко мне. — Генератор запустили, и он начал работать.
Ты отметил, что изредка случались сбои, однако на следующий день всегда приезжала бригада ремонтников из НИИ. Также АТС несколько раз в год посещали небольшие группы учёных. Иногда с Ковровым, иногда без него. Они привозили с собой новое оборудование, — усилители, модуляторы, датчики, — поэтому в помещении постепенно становилось всё меньше свободного пространства. Ваши обязанности при этом оставались прежними: фиксировать показатели и присматривать за аппаратом. Неизменным оставался и порядок передачи записей из журнала учёта — в первый понедельник месяца их забирал человек в штатском.
Так шёл год за годом, пока в один из самых обычных дней, придя на работу, вы не обнаружили, что генератора больше нет. Комната была абсолютно пуста: ночью оборудование демонтировали и вывезли — без каких-либо предупреждений или объяснений. Когда вы пришли к Бурханову, тот разве что пожал плечами: «Видимо, решили, что пора сворачиваться». А через несколько лет закрыли и саму АТС.
— Постой, но если эксперимент завершился, зачем ты мне о нём рассказываешь? — спросила я.
Ты тотчас же переменился в лице. Твои губы задрожали, а в глазах промелькнули гневные огоньки.
— В том-то и дело, что они его продолжили! — вспыхнул ты. — И не просто продолжили, а вывели на кардинально иной уровень!
Выяснилось, что около года тому назад представители НИИ вышли с вами на связь. Каждому из вас поступило предложение вновь присоединиться к «переведённой в практическую плоскость программе» в качестве консультантов на очень заманчивых условиях. Догадываясь, что за этим стоит, вы с дядей Толей, естественно, отказались. А вот дядя Слава внезапно согласился.
Об этом ты узнал от Толи — он пересказал тебе их последний разговор, в ходе которого они разругались в пух и прах, а также поведал ещё кое о чём. Оказывается, как-то раз, когда генератор в очередной раз дал сбой и для его устранения прибыла бригада во главе с Ковровым, дядя Толя пересёкся с учёным в курилке. Обычно немногословный и собранный, Ковров в тот день выглядел чрезвычайно рассеянным. Свои сигареты он забыл, поэтому попросил закурить у дяди Толи, и у них завязалась недолгая, но весьма содержательная беседа.
Cделав с отсутствующим взглядом несколько затяжек, Ковров как бы между делом сообщил, что теперь действие генератора оказывает не только расслабляющий эффект, но и постепенно «зачищает» сознание облучаемого, превращая его в белый лист. Незаметно для самого себя человек забывает прежние нравственные установки. Соответственно, любые новые убеждения и ценности, которые транслируются ему на фоне этого, легко и беспрепятственно ложатся на подкорку.
— Словом, получается идеальный объект для пропаганды, — подытожил ты и, чуть погодя, добавил: — Как будто кто-то прочитал «Обитаемый остров» Стругацких и решил воплотить в жизнь описанное там.
Я сидела, пытаясь переварить услышанное. Вокруг совсем стемнело, женщина с мальчиком уже давно ушли, и мы были в сквере совсем одни.
— Понимаю, ты думаешь, что я несу какую-то чушь, — сказал ты. — Но ты ведь знаешь меня как облупленного! Скажи, разве я мог всё это выдумать? Да и зачем?
Что ж, и не поспоришь: инженер до мозга костей, связист по зову сердца, спокойный, точный и дисциплинированный, ты никогда не был склонен к фантазиям и мистификациям.
— Хорошо. Допустим, я тебе верю. И словам дяди Славы тоже, — ответила я. — Но, может, ты… кхм, слегка преувеличиваешь влияние этого вашего генератора? Видел бы ты, на какие проекты иногда выбивают финансирование. Меня в прошлом году в состав бюджетного комитета включили — порой такие заявки приходят, что диву даёшься. А тут учёные — народ чудной, увлекающийся, со своими заморочками.
Ты посмотрел на меня глазами, полными немой грусти. Тем самым взглядом, которым отцы смотрят на своих глуповато-наивных детей.
— Доченька моя, любимая моя, — прошептал ты, постепенно повышая голос. — Да если бы я только знал раньше, насколько этот чёртов аппарат эффективен! Я бы… я бы обязательно что-нибудь предпринял! — вскрикнул ты, но твой голос сорвался, а тебя самого аж встряхнуло.
Я невольно огляделась вокруг — не напугал ли ты кого-нибудь из числа случайных прохожих? К счастью, в тот момент поблизости никого не было.
— Я ведь не просто так, когда ты школу заканчивала, подкинул идею, что неплохо бы тебе в Москву поступать, — уже немного успокоившись, продолжил ты. — Помнишь, как мама упиралась? Мол, в Питере столько вузов — зачем куда-то ехать. А я как чувствовал, что лучше тебе на расстоянии находиться.
Я задумалась и вдруг осознала, что ты прав — эту идею действительно первым озвучил ты.
— Или вот ещё: лет пять назад у нас дома телевизор сломался. Ну как сломался, — ты замялся, потирая руки. — В общем, я открутил там кое-что, а матери твоей сказал, что блок питания сгорел. Она потом подтрунивала надо мной — дескать, что за муж у меня такой: инженер, а телевизор починить не может. Я лишь отнекивался — не до того, мол, — а сам втайне радовался, что треклятый ящик наконец-то заткнулся. Потому что стал замечать, в кого или во что превращаются люди вокруг…
Ты замолчал, словно собираясь с мыслями, а затем, облизнув засохшие губы, продолжил:
— Знаешь, есть какая-то злая ирония в том, что они начали именно с Купчино. Это ведь по меркам Петербурга совсем молодой район. Да, люди здесь селились разные, спору нет. Но в них была энергия, была жажда жизни — они хотели работать и созидать, хотели лучшего будущего для своих детей! — на этих словах я невольно поёжилась, вспомнив, что тут творилось в девяностые. — А теперь посмотри, что с ними стало… Когда я встречаю наших соседей по дому, то с трудом узнаю их. Вялые, сгорбленные, с потухшими глазами, они по привычке бредут кто куда — кто в магазин, кто в поликлинику, кто на почту за пенсией. Да, можно было бы списать их пассивность на возраст. Но проблема в том, что все изменились до неузнаваемости. Все они за редчайшим исключением превратились в инертную, безразличную, на что угодно согласную массу. Да ты на молодёжь-то посмотри — она же абсолютно никакая! И всё из-за этого проклятого излучения…
Ты обхватил голову руками и принялся медленно раскачиваться из стороны в сторону. Тут мне стало по-настоящему страшно. Я подумала, что ты мог попросту сойти с ума, а проявилось твоё помешательство только сейчас.
— Папа, ну что ты такое говоришь… — пролепетала я, не до конца понимая, как мне вести себя с учётом этой догадки.
— Пойми же, доченька, они хотят охватить всю страну! В каждом городе поставить по новому мощному генератору и облучать, облучать, облучать, делая из людей покорных идиотов! И тогда им можно будет внушить что угодно. Они спокойно проглотят любую, даже самую дикую идею. Безмолвно примут всё, что взбредёт в голову тем, кто у власти. Да, марширующих по улицам молодчиков в чёрной униформе мы не увидим. Но мы вообще ничего не увидим, потому что люди молча закроются в своих квартирах, и им будет по барабану, что происходит за окном. Эпидемии, пожары, войны — ну бывает, что поделаешь. Значит, так надо. Дядям наверху виднее, а наше дело телячье…
— И… что теперь делать? — выдавила я из себя, так и не определившись с дальнейшей линией поведения.
Ты встрепенулся и как будто бы даже воспрял духом после моего вопроса. Затем торжествующе взглянул на меня и тихим, но уверенным голосом заявил:
— Мы предадим их планы гласности! Обнародуем всю имеющуюся у нас информацию. Расскажем про генератор, про то, как над купчинцами годами — годами! — тайно проводили бесчеловечный эксперимент.
— Так, стоп. Давай по порядку: «их» — это кого? Кто такие «они»?
— Хороший вопрос. Очевидно, что учёные — просто исполнители. Вероятно, разработки начались ещё в советское время, а в девяностые программу решили возобновить. Кто конкретно отдал приказ, можно лишь гадать. В любом случае этот кто-то сидит очень и очень высоко. Не президент, конечно, нет — тот вряд ли бы на подобное согласился, не такой он человек. А вот в его окружении наверняка нашлись те, кому эта разработка приглянулась.
— Окей, а «мы»?
— Я и дядя Слава. Он тоже в шоке и полностью солидарен со мной в том, что надо что-то делать.
— Допустим. Но… как вы убедите остальных, что это правда? Что у вас есть кроме слов?
— Славка — светлая голова! После той самой беседы с Ковровым стал тайком всё документировать. У него и фото оборудования из аппаратной есть, и копии журнала учёта. Я тебе больше скажу: он даже встречи с гэбэшником пытался на диктофон записывать, когда тот за отчётностью приезжал. Другое дело, что из него лишнего слова было не вытянуть. Но, как говорится, доказательная база собралась. И весьма приличная!
— И как вы её планируете… ну, обнародовать?
— Зайдём через блогеров. Ты ведь не думаешь, что твой отец совсем уж ретроград? — улыбнулся ты и подмигнул мне. — Есть тут одни ребята, ведут канал на ютубе про технологии управления обществом. Канал хороший, раскрученный. Проводят собственные расследования. Я уже с ними предварительно договорился. Они очень заинтересовались — сказали, что готовы отснять несколько выпусков, если будут хорошие просмотры. А там, глядишь, и другие каналы подтянутся.
Озвучив ваш план, ты приосанился, явно довольный собой. На языке у меня вертелся резонный вопрос — как вы будете действовать, если он не сработает? — но я не успела ничего сказать, как ты всплеснул руками.
— Ах да, чуть не забыл. У меня к тебе просьба, — спохватился ты. — Знаешь, когда ты сообщила, что тебя переводят в Питер, я жутко перенервничал. Поначалу хотел тебя отговорить, а потом вдруг понял, что может оно и к лучшему. Скажи, ты можешь у себя на работе разузнать побольше? А то нам не хватает свежей информации. Никогда не поверю, что в министерстве не знают о происходящем.
Я аж оторопела от неожиданности, однако, увидев в твоих глазах безумный огонёк, решила не возражать и заверила, что постараюсь разузнать.
— Вот и славно. Ладно, потопали домой. А то вышли на полчаса, а сами пропали… — Ты вскинул руку и посмотрел на часы. — Бог ты мой! Полдевятого! Представляю, как мать ругаться будет.
— Да уж, прилетит нам конкретно, — подтвердила я, достав из внутреннего кармана мобильный: на экране высветилась серия пропущенных с маминого номера.
Мама ожидаемо встретила нас с негодованием: «Ну и куда вы запропастились, негодники эдакие?! Я уже думала идти вас искать!» Ты пробурчал в ответ нечто невнятное, но, кажется, маму твоё объяснение вполне устроило — она попросту была рада, что мы явились целые и невредимые, и мигом усадила нас за стол, после чего мы ещё целый час отпаивались горячим чаем вприкуску с «Птичьим молоком», купленным по пути обратно.
Ты вёл себя как ни в чём не бывало, и лишь перед моим уходом многозначительно приобнял меня, как бы давая понять, что отныне я тоже вхожу в круг носителей особого, сокровенно опасного знания. Папа, милый папа, я и подумать тогда не могла, что это был последний раз, когда я говорила с прежним тобой — тем самым человеком, которого я знала всю свою жизнь.
Через несколько недель ты позвонил мне и попросил о встрече. Я удивилась, почему мы не можем поговорить по телефону, на что ты сухо ответил: «Не телефонный разговор». Я опешила от такого поворота, но, естественно, согласилась. Мы договорились встретиться в восемь вечера в кофейне у метро.
Когда я вошла, то заметила тебя не сразу: притаившись, ты сидел за столиком в углу и машинально помешивал ложечкой в большой белой чашке. Увидев меня, ты очнулся от раздумий и растерянно мне улыбнулся. Пока мы обменивались дежурными вопросами — «как дела на работе?», «а как мама?» — к нам подошла официантка и приняла мой заказ. Когда она удалилась, ты, стараясь звучать как можно непринуждённее, поинтересовался, удалось ли мне узнать что-нибудь по нашей теме.
— Увы, пока ничего путного, — посетовала я и пустилась в пространные рассуждения о том, как нелепо устроена косная министерская бюрократия. Казалось, ты внимательно меня слушаешь, но по взгляду было понятно, что ты вновь погрузился в свои мысли.
Когда я закончила, ты придвинулся ко мне и, понизив голос, задумчиво произнёс:
— Съёмок не будет. Те блогеры, о которых я говорил, отвалились.
Ты рассказал, что вы практически обо всём договорились, как вдруг ребята одним махом оборвали все контакты с вами. Сверх того, другие каналы, к которым вы стали стучаться в надежде, что кто-нибудь да ухватится за ваш материал, тоже дали отлуп.
— Словно по чьей-то указке, — подытожил ты.
Мы немного помолчали.
— И что теперь? — осторожно спросила я.
— Ну так, есть кое-кое какие идеи, — уклонился ты от прямого ответа и, чуть помедлив, добавил: — Жаль, что у тебя не получилось ничего узнать. Ты всё-таки постарайся. Сама видишь, что творится.
Следующая наша встреча произошла при ещё более загадочных и трагических обстоятельствах. Через две недели мне снова поступил звонок, но уже не от тебя — позвонила мама. Позвонила, чтобы сообщить: дядя Слава погиб.
Само собой, я тут же сорвалась к вам. Встретила меня тоже мама. Не успела я закрыть за собой дверь, как она не выдержала и расплакалась:
— Боже мой, какой ужас…
Наскоро разувшись, я крепко-прекрепко обняла её и не отпускала до тех пор, пока всхлипывания не стали совсем редкими.
— Как это произошло? Когда?
— Вчера, поздно вечером. Он вышел за сигаретами и, когда перебегал дорогу, на пешеходном переходе его… его сбила машина. Сразу насмерть, — мама вновь принялась всхлипывать. — Водитель не местный. Говорят, таксовал до этого весь день, а потом в какой-то момент просто заснул за рулём и… вот.
— А кто вам сообщил?
— Галя, жена Славы. Ну, ты её помнишь, наверное.
Я утвердительно кивнула. Тётю Галю я и правда хорошо помнила. Невысокого роста, кругленькая, смешливая, она иногда заходила к дяде Славе на работу, смущая его своими прибаутками и вызывая добрую улыбку у всех остальных. Боже мой, как она теперь будет без него?..
— Где папа?
— У себя лежит, — вытерев слезы, мама махнула рукой в сторону комнаты, которая раньше была моей. После того как я съехала от родителей, из неё сделали подобие гостиной, а затем папа постепенно обустроил в ней кабинет. — Как про Славу услышал, так лёг и больше не вставал.
Прежде чем войти к тебе, я на всякий случай постучалась. В комнате пахло старыми книгами и чем-то металлическим. У окна, на обшарпанном столе дубового цвета, стоял старенький компьютер. Почти всё свободное пространство вокруг него было заставлено стопками каких-то распечаток, как, собственно, и бо́льшая часть комнаты. Ты лежал на старенькой тахте в углу, уткнувшись лбом в стену. Подойдя ближе, я нагнулась и легонько потрясла тебя за плечо:
— Па-ап?
Ты нехотя повернулся, и я ощутила запах дешёвого коньяка. Уставившись покрасневшими, чуть замутёнными глазами, ты, очевидно, не сразу меня признал.
— А, доча, — пробормотал ты заплетающимся языком. — Здравствуй. Тут, видишь, какие дела…
— Папа, я… я так тебе сочувствую. Как ты?
Ты молча отвернулся к стене.
— Слушай, по поводу, мм, нашего вопроса — я попыталась навести кое-какие справки…
— Потом, доча, потом, — безразлично ответил ты, не меняя положения. Я постояла рядом с тахтой минуту-другую, а затем вышла из комнаты.
Похороны дяди Славы проходили скромно. Собрались только самые близкие родственники, включая его сына Костю, который прилетел откуда-то из Европы проводить отца в последний путь, а также несколько друзей и коллег.
Накануне шёл снег, однако к утру потеплело, и стоило нам, оказавшись на кладбище, свернуть с главной дороги, как под ногами захлюпала противная серо-коричневая жижа. Судя по нетвёрдой походке и всё тому же коньячному амбре, ты принял на грудь ещё до похорон, поэтому мама на всякий случай держала тебя под руку.
Поминки проходили в небольшой трапезной неподалёку от «Международной». Ты сидел в углу мрачнее тучи и методично напивался. Надо признать, таким я тебя не видела ни разу. После бог знает какой по счёту рюмки ты с трудом поднялся и, опираясь на стену, направился к выходу. Мы с мамой переглянулись, и я жестом дала ей понять, что присмотрю за тобой. Прежде чем выйти на улицу, я забежала в гардероб, где накинула пальто и взяла твою куртку, беспокоясь, как бы ты не заболел на фоне всех этих потрясений.
Ты стоял на крыльце, чуть пошатываясь, и смотрел в сторону проезжей части. На другом конце крыльца курили двое кухонных работников.
— Папа, — окликнула я тебя. — Накинь, а то простудишься, — я протянула тебе куртку.
Ты окинул меня осоловелым взглядом и лишь вяло отмахнулся.
— Пап, ну холодно же!
Проигнорировав мой повторный призыв, ты задумчиво протянул:
— Да-а-а… Вот как бывает, дочка. Жил-был человек. Хороший человек. Да что там хороший — золотой. Коллега, друг, единомышленник. И тут — бац! — и нет больше его.
— Мне очень жаль, что с дядей Славой так произошло, пап. Очень, правда.
— «Жаль»! Вам всем «жаль», — зло усмехнулся ты. — А вы вообще хоть что-нибудь в это слово вкладываете, когда его произносите? Одно только «жаль» от вас и слышу — заладили как попугаи, — в твоём голосе отчётливо слышались насмешливо-гневные нотки. — Думается мне, что вы давно позабыли значение и этого слова, и многих других. Не люди, а биороботы какие-то… А ведь Славка за вас погиб! За правду, которую хотел вам раскрыть!
— Папа, ну что ты такое говоришь? — попыталась я успокоить тебя.
Ты вдруг как-то странно на меня посмотрел.
— А что это ты такая заботливая? Думаешь, я не замечаю ничего? Совсем меня за идиота держишь?
Где-то в глубине души я допускала, что услышу от тебя нечто подобное, но твои слова прозвучали так резко и больно, что я на минуту потеряла дар речи.
— Я ведь никому, кроме тебя, про наши планы не говорил! А как рассказал, так у нас внезапно проблемы начались, — продолжал ты, распаляясь всё больше и больше. — А теперь Славы нет!.. Нет его, понимаешь ты?!
Рабочие то ли с тревогой, то ли с любопытством поглядывали на нас, а я судорожно соображала, как бы мне тебя успокоить. Весь побагровевший, с вздувшимися на шее и висках венами, ты уже откровенно кричал, надвигаясь на меня:
— Что тебе пообещали? Новую должность? Новый проект? Стоило оно того? Ну?! Скажи!
Неизвестно, чем бы это закончилось, однако на твои крики прибежала мама с подмогой в лице администратора. Мягко, но уверенно сломив твоё сопротивление, они увели тебя обратно и усадили за стол. Я же какое-то время оставалась на улице, отходя от нашей «беседы», затем кратко переговорила с мамой, дабы удостовериться, что ситуация под контролем, после чего вызвала такси и уехала.
Папа, милый папа, как же горько мне сейчас осознавать, что наш последний разговор прошёл именно так и при столь мрачных обстоятельствах. Мог ли он сложиться иначе? Я не знаю.
Сутки спустя я попыталась набрать тебя, но безуспешно — сколько бы я ни звонила, ты упорно не хотел отвечать. Через несколько дней я приехала к вам, однако ты наотрез отказался ко мне выходить. Я выждала с неделю, наведалась повторно, но, увы, чай мы с мамой вновь пили в одиночестве.
А ещё через пару недель она сама позвонила мне и пожаловалась, что ты начал крайне странно — можно сказать, даже пугающе — себя вести. По её словам, ты принялся практически безвылазно сидеть в кабинете. Даже ночевать, как правило, оставался там, а в дверь врезал замок и, выходя, каждый раз запирал её на ключ. Общение ваше с мамой сократилось до минимума — пересекались вы разве что на кухне, да и то нечасто.
Я была, мягко говоря, озадачена такими известиями и плохо понимала, что могу сделать, чтобы помочь не только тебе, но теперь и маме. Однако вскоре произошёл инцидент, который в определённом смысле расставил все точки над «i». В начале марта мне в очередной раз позвонила мама и, захлёбываясь слезами, сообщила, что находится у соседей и просит меня срочно приехать.
Выяснилось, что в тот день ты с самого утра вёл себя крайне подозрительно — периодически выходил из квартиры, но каждый раз немного погодя возвращался и чем-то у себя гремел. В одну из таких отлучек ты забыл запереть дверь в кабинет. Заметив это, снедаемая любопытством мама пробралась в твою комнату и впала в ступор от увиденного.
Все поверхности были заставлены высоченными стопками старых книг и распечаток, а меж ними лежали обрывки проводов, гайки, микросхемы и прочие детали — сплошь в масле да копоти. Постельное бельё на твоей тахте выцвело и покрылось какими-то пятнами. Воздух в комнате стоял спёртый, пахло чем-то затхлым — судя по всему, ты неделями, если не месяцами, не проветривал свой кабинет. К этому «аромату» явственно примешивался запах перегара. Заглянув под тахту, мама обнаружила с десяток пустых бутылок из-под коньяка (и, говоря начистоту, не больно-то и удивилась).
Сбитая с толку открывшейся ей картиной, мама поняла, что ты вернулся, только когда ты уже ступил на порог комнаты. Что происходило дальше, она запомнила лишь в общих чертах — вероятно, сказалась внезапность случившегося, да и пережитый стресс внёс свою лепту. По её словам, ты дико взвыл и накинулся на неё с кулаками, едва не сбив с ног. Чудом увернувшись, она выбежала из комнаты, и ты ринулся вслед за ней. Оказавшись в коридоре, она на мгновение остановилась — хотела было заговорить с тобой, успокоить. Но, увидев твоё перекошенное от злобы лицо, мигом выскочила из квартиры.
Взбегая по лестнице вверх, она услышала, как ты с треском захлопнул входную дверь и щёлкнул замком изнутри. Не сбавляя ходу, она поднялась на пятый этаж, где жила семья Свиридовых, с которыми у вас всегда были добрососедские отношения. У них я её и нашла. Заплаканную, шокированную и совершенно ничего не понимающую: за 30 лет брака ты ни разу не поднял на неё руку, а тут такое…
Маму я, разумеется, забрала к себе. Трубку ты по-прежнему не брал, а когда на следующий день я приехала к вам, глубоко вдохнула и позвонила в дверь, то и здесь ты встретил меня гробовой тишиной. Я прислушалась и будто бы уловила какое-то шуршание там, за дверью. Но, признаться честно, к тому моменту мне уже стало наплевать. Я всё для себя решила. Да, решение это далось мне тяжело — безумно тяжело. Я изучила все возможные варианты, взвесила все за и против и, в конечном счёте, прошла все пять стадий принятия.
Кстати, я думала, что с мамой будет сложнее. Конечно же, первой реакцией на моё предложение был однозначный отказ, однако я сделала всё, чтобы убедить её, и в конечном счёте она просто смирилась с неизбежным. А ещё мне фантастически повезло с руководством. Узнав о моей проблеме, начальник режимного подразделения отнёсся с пониманием и, подключив к делу Игоря Николаевича — как ты знаешь, такие люди на пенсию не уходят, — помог деликатно уладить вопрос.
Папа, милый папа, как же я была рада, когда узнала, что ты уверенно идёшь на поправку. Вполне вероятно, тебя скоро выпишут. По крайней мере, так говорит твой лечащий врач. Во время нашего последнего визита в больницу он дал нам список лекарств, которые ты должен будешь принимать дома. Бо́льшую часть — пожизненно. Впрочем, не думаю, что тебя это беспокоит. Теперь ты выглядишь таким безмятежным. Я смотрю в твои глаза и больше не вижу в них ни тревоги, ни страха, ни гнева. Иногда мне кажется, что ты просто ушёл в себя и до сих пор не вернулся. Что ж, надеюсь, ты понимаешь: так было надо. Работа будет продолжена.
